Чувство обходит причинно-следственные связи;

только через него можно воспринять вещь в себе.

Передать это восприятие и есть задача поэзии.

Мишель Уэльбек. "Оставаться живым"

Возможна ли сегодня интимная, любовная или эротическая лирика? Имею в виду, возможно ли сегодня, после двух десятилетий постмодернистского шабаша, серьезное отношение к этим, довольно-таки традиционных лирических жанров? К этим, я бы даже сказал, заметно архаических жанров. Я говорю, естественное, вполне натуральное отношение. (И кому это, например, интересно, если современная молодежь активно мастурбирует на сталинскую эмблематику и тяжело вымучивает собственную улыбку Берии, не позаботившись, на всякий случай, овладеть для начала силлабо-тоника? Или, когда все же начинает говорить обо всей этой архаику , то сразу прибегает к эпатажно-кощунственной семантики, в основе которой легко прочитывается совершенно тоталитарное мовомислення, причем, с интенциями партизанско-неуместного обжалования клясиком, как вот в слэмеров Артема Полежаки ("Я никогда такой не ебал ..."). Там, где, к примеру, Сергей Жадан оставил только внятную и полифоническую аллюзию, представители поколения двухтысячников, не дождавшись антракта, густым толпой идут в буфет; не отбыв элементарной иницияции, сразу начинают снимать мнимые порнофильмы). Вопрос на самом деле не такая уж и простая, а ответ нисколько не очевидна. Впрочем, исходя из эмпирического материала, который сейчас есть под рукой, возьму на себя ответственность по положительного ответа на вопрос, который сам и поставил. А в качестве материала воспользуюсь сборником стихов Александра Гавроша "Тело лучницы", которая появилась еще пять лет назад, но вряд ли произвела глубокое впечатление на читательскую общественность. Что, в свою очередь, является некоторой несправедливостью, потому что эта лирика в своей жанровой нише выглядит достаточно симпатично и обнадеживающе.

Эта нарядно и артистично издана сборник, привлекает внимание прежде своим художественным оформлением, начиная непосредственно с обложки. Заглянув на страницы, читателю становится еще интереснее. И все это - благодаря репродукциям работ львовского художника-экспрессиониста Александра Войтовича, которые в хорошем смысле не только отправляют реципиента в прекрасную сутки исторического экспрессионизма, но и свидетельствуют бессмертие последнего. И уж, вволю насмотревшись на художественные произведения, содержанием которых является женское тело на фоне вечерней богемной атрибутики, читатель обращается наконец к собственно поэзии, чувствуя, что между изображениями и поэтическими произведениями должна быть логическая и глубокая созвучность, которая и призвана создать ощущение праздника. Сложно сказать, насколько эта сборник может быть интересен женщинам, впрочем, вряд ли искусство исчерпывается половыми посланиями, оно, в идеале, предназначен для всех, умищуючы в себе полифонию смыслов и чувств. То есть я хочу верить, что женщинам эта сборник является такой же интересной, как и мужчинам. Наконец, такой результат является нормой для любовной лирики, если поэт является поэтом, а не гендерным террористом.

Сборник "Тело лучницы" имеет определенное, хотя и несложный, лирический сюжет. И начинается она с несколько неожиданной, но логически-нейтральной и мелянхолийнои интродукции: "Только и свету - что в твоих глазах. / Только и тепла в твоем голосе. / Только и жизни - что в коротких встречах. / Только и надежды - что когда-нибудь это все закончится ...". Последняя строка вступает в откровенную конфронтацию с тремя предыдущими, закручивая лирическую интригу и обещая драматическую динамику следующих страниц. Не говоря уже о симультанное рождения парадокса. А завершается сборка стихотворением-постскриптумом, с отчетливым намеком, что история лирического субъекта, ничуть не исчерпывается и дальше еще будет и будет: "Поцеловать руку изумленной соседке. Съесть мороженое с / ребятишками в саду напротив. Купить воздушный / шарик нищему . Пробежаться наперегонки с ветром. Позамитаты / улицы длинным пальто. Зайти в кафе, которое всегда обходил. / Заказать ... / ... Однажды увидеть ДРУГУЮ ". А как будет другая, - будет и другая лирика, будет следующая история, ретранслируемых читателю через чувства того, кому с этим повезло. К счастью, стихи по своей психологической и эстетической природой, являются теми надежными зеркалами, в которых отражается поэт (то бишь, его лирический двойник) и ближайшее его окружение. То есть в стихах может быть реализована исключительно правда и реальную степень психологического напряжения. Понятно, что я сейчас говорю только о поэзии, а не о тех многочисленных агитки, которыми так густо усеяна несчастная история украинской литературы. Впрочем, не только украинских, ярко и засвидетельствовала сьогорична Нобелевская премия, предоставленная за стихи с типичными и многочисленными цивилизационными фобиями, которых по всему миру является легион и больше. Вот только, как жить дальше, в окружении упомянутых фобий, - нобелият Т. Транстрьомер, к сожалению, не сообщил. Возможно, что-то услышим во время его лекции, но надежды мало, потому что главное должно слышаться именно из стихотворений.

Мишель Уэльбек двадцать лет назад писал, обращаясь к молодым поэтам: "Если вы не встречаетесь с женщинами (ибо вы застенчивы, некрасивы или по другой какой причине), читайте женские журналы. Это обеспечит вам не меньшую степень страдания". Надеюсь, Уэльбек разбирается в том, о чем говорит. Но все же, лучше встречаться с женщинами, оставив соответствующие журналы самим женщинам. То степень радости (а не только страдания), который обеспечивают живые женщины, не заменят никакие журналы. Наконец, не заменят и стихи. Но в стихах сама реальность (и даже фантастика, то есть - интенциональной настроенность на гипертрофию чувств) подлежит эстетизации: поэтическая сексуальность не имеет ничего общего с порнофильмами. Это в любом случае - конкретные человеческие чувства, реализованы через конкретные индивидуальные комбинации слов, которые и создают образы. Если же вам кажется, что вы это уже видели, внимательно осмотритесь вокруг, - тиражируемые образы предают присутствие китча, массового спроса и соответствующего же предложения. Подобная рыночная сексуальность с любовной лирикой не имеет ничего общего. К счастью, в случае со сборником А. Гавроша имеем именно поэтический сборник, заряженную энергетикой как чисто интенциональной, так и вполне реально-возможных эмоций и даже сюжетных коллизий.

После интродукции подается психологический портрет одной девушки "с васильками в глазах", "с ромашками в грудь" и "с расцветшей розой в лоне". Есть в этой взрослой поэзии некая хорошо заметная детскость, которую автор, возможно, заключает с целостного портрета девушки, о которой идет речь. Несмотря на их взрослую хобби - многочисленные игры в любовь, она ведет себя вполне по-детски: "хочет всегда выигрывать у ребят". Она еще не понимает, что все 'дно проигрывает, как в свое время проиграла ее мама ("так случилось с мамой"). Впрочем, от взгляда сбоку сложно скрыть самое главное: "Так и живет, тревожно и трепетно ​​высматривая того, / от которого терпит поражение". То есть, будущая поражение уже предусмотрена, по крайней мере, поэтом. Или следующий стих, - "Не целовалась, отдавалось ...", - развивает предыдущий портрет, или это уже новая героиня, - нам понять сложно. А, может, и нет такой необходимости. Вместо этого, есть необходимость прислушиваться к минорно-вечернего настроения лирического субъекта, некоего несколько печального современного Джакомо. Едва заметными штрихами он творит настроение откровенно осенний, причем, речь идет о воспоминание ("Я приезжаю в город старого и все начинаю сначала ..."). Более того, речь идет не столько о женщине или женщины, как о духовном развитии и взрослении самого Джакомо, который, в отличие от себя прежнего, уже научился ценить мгновения и мгновения взаемнення с женщиной: "А вот и знакомство. Ты такая же волшебная, как всегда. / Только дольше и глубже молчишь. Но глаза по-прежнему серые. / С букетом опавших листьев ждешь на лавочке нашей / в студенческом парке. / Те же голуби, пенсионеры, малышня ...". Поэтому не стоит ждать чего зулусского и глуповато-африканского в смысле страстей и не только; Джакомо Гаврош ощутимо другой, интеллигентный и чуть не куртуазный:

Я грею твою ладонь, и тает наша печаль

среди этих до боли знакомых мелочей.

И бесконечная моя речь, заразительный смех без причины

и счастье в твоих глазах.

А дальше - прогулка кроватью с самыми робкими

дамой сердца. И вкус твой, и запах, и прикосновение, и дух ...

И слезы, и улыбка - в уголке губ.

Поэтому любовная лирика может быть и такой. То есть, в ней не обязательно должны скрипеть пружины старых диванов. И, несмотря присутствующую прогулку кроватью (а как иначе, как без этого?), О. Гаврош прежде схватывает эротику, если так можно сказать, на взлете, в ее интенциональной напряжении, за мгновение до самого главного, а уже все остальное остается за кулисами. Как в строках следующей поэзии: "лучницы тело напьяте до края. / Отточенные острие груди нацелены в небо. / Капелька пота бежит к раскрытой ране. / Еще сурьмы не играли" ("лучницы тело напьяте до края"). Во всех четырех строчках присутствуют характерные милитаристские маркеры: лучницы, острие, рана, сурьмы, - которые компенсируют отсутствие страстного скрип старых пружин и все другие возможные стоны. Обращаю дополнительно читательское внимание на тот факт, что это маркеры не нашего времени, а как минимум средневековой эпохи, с которой традиционно и связывается упомянутая выше куртуазность. Довольно интересной по форме подачи материала является поэзия "Ты подрисовывают губы ...". Семантика противопоставления-борьбы-соревнования-Туску определяет настроение и смысл этой поэзии:

Ты подрисовывают губы. Я поправляю галстук.

Ты оцениваешь себя в трюмо. Я внимательно всматриваюсь в зеркало.

Ты садишься в маршрутку. Я иду пешком.

Ты поднимаешься на пятый этаж. Я подхожу к дому.

Ты отпирает дверь. Я нажимаю на звонок.

Я поглядывает на часы. Ты надеваешь белье.

Я застегиваю рубашку. Ты расчесывает волосы.

Я поливаюсь духами. Ты осматриваешь в зеркальце шею и плечи.

Я включаю мобильник. Ты ищешь моей руки.

Я выхожу первым. Ты провожаешь меня взглядом из окна.

Я иду пешком. Ты едешь маршруткой ...

Кому из читателей неизвестна такая ситуация? Пожалуй, всем известна. Поэтому и нет необходимости в детализации того, что должно найти себе место между первой и второй строфами. Об отношениях, обозначенные видимым драматизмом у автора говорится в подчеркнуто спокойной манере. Вслед за автором мы фиксируем: на "явочную" квартиру женщина приходит первой, мужчина, вместо того, первым ее оставляет. И все, как всегда, и все, как у всех. И не стоит искать источник неповторимости, имея целью источник страданий. Впрочем, именно из таких отношений позже и бывают стихи.

Сюжетность стихов А. Гавроша скорее всего связано с отказом от традиционного украинского рифмовки. Эта несложная сюжетность может быть изложена и в некоторых других жанрах и литературных родах. Впрочем, именно верлибр превосходно подходит для экономного номинативного ляконизму, с которым встречаемся, в частности, в поэзии "Прощальный завтрак в отеле городка, которого не найдешь ...":

Прощальный завтрак в отеле городка, которого не найдешь

на карте. Твой взгляд невидючий, ты - в униформе

девочек, которые служат туристам за столом.

Безразлично "Приятного аппетита, господа!"

под шорох красных юбочек.

И чай на столе, и глаза невыспавшиеся гостей,

и подозрительный смешок завистливых твоих колегинь ...

А два этажа выше - в одинокой комнате - еще дышит

призрак ночного знакомства. Дымят сигареты на балконе

и падает в обморок твое груденятко в моей ладони. И отступление

провинциальная тупик от прикосновений нежных.

Продолжаются уроки любви и светят еще странные звезды ...

... Уже чай на столе, и макияж по-французски

течет по девичьей щеке ...

Бесспорно, есть в этой истории то от общей современной разврата. Необязательность и кажущееся отсутствие ответственности. По крайней мере, мужской. Но в этом, увы, одновременно и заключается привлекательность греховного и мгновенного любви, тех "прикосновений нежных" перед которыми временно отступает даже страшная "провинциальная тупик". Подобные отношения между людьми известны уже не первый век и, несмотря на это, человечество все еще верит в любовь и в любви. И это, мне кажется, правильная вера. Возможно, в большей степени влияет не ответственность, а искренность чувств и открытость навстречу другому человеку. Но, понимаю, что все это уж слишком индивидуальные вещи, - отношение к коротким любовных историй, - без особого начала, но с непременно быстрым завершением. Лично мне кажется, что человек должен оставаться человеком, - со всеми своими плюсами и минусами, и заботиться о том, чтобы по возможности, никому не делать больно. Эти вещи очень хорошо понимал исторический Джакомо, только потому и остался в духовной истории человечества.

Возможно, один из лучших стихотворений этого сборника - "Сейчас ты докурю свою сигарету и пойдешь навсегда ...". В стихотворении воспроизведены полнокровный образ женщины-ребенка, современной и раскованной, а одновременно, обычной и уязвимой; такой, с которой встречался, наверное, каждый читатель, или, как минимум, читал о таких в женских журналах:

Ты еще совсем юная, но уже знаешь цену мужского тела. Любишь

его не меньше собственно. Знаешь все его изгибы, пульсирующие

жилки и сокровенные места. Тебе трудно научить чему-то новому. Однако

при случае учишься просто с бешеным упорством.

Ты говоришь в глаза комплименты, от которых смущаются вдвое старше

от тебя мужики. Чтобы потом удивленно заглядывать в это открытое

лицо, в котором всегда светятся бесенята неугасающей хите.

Дочь интеллигентных родителей с правоверного глухого села.

Студентка какого-то факу. Любительница пива и зрелых мужчин.

Мисс язычок.

Ты много говоришь, и я уже не знаю, когда тебе верить, а когда -

нет. Однажды ты призналась, что говоришь правду только тогда, когда

ОН в тебе. Но сейчас ты молчишь. Это и есть правда.

Эдакая современная Джульетта. Наконец, она гораздо интереснее Джульетту. А вот эту строчку, - будто и вовсе за Анаис Нин: "Однажды ты призналась, что говоришь правду только тогда, когда ОН в тебе". А тот, кто знаком с Анаис Нин, имеет ли поверить и А. Гаврошу, не иначе. Не говоря уже о тех, кто знаком с такими женщинами, которые отчаянно напоминают нам детей. И дело тут даже не столько в инфантильности женщин студенческого возраста, как в особой призме, которой вооружился поэт. Это вообще нормально, когда человек замечает в женщине ребенка:

Неужели это все?

Так прозаично - среди недопитого пива, потных трудящихся

и блатной попсы?

"Может, сходить за новой пачкой?"

Ты поднимаешь голову и счастливо мне улыбаешься ...

Условность этой истории предполагает, что пока в этой женщины будут ее сигареты, до этого она будет рядом с мужем. Такая вот история, которая имеет откровенно позитивный финал, и которая может быть пролонгировано на столько времени, на сколько захочется только этим двоим.

А чем дальше лирическим сюжетом сборника, тем больше в ней осеннего настроения. Хотя, помнится, осенью маркирована вся эта сборка, с самого начала. В этом, в частности, и заключается ее отдельная правдивость, лиричность и какая-то особая светлая тоска по утраченному, приобретенным и снова потерянным. Знаки потерь все сгущаются и сгущаются параллельно с перелистывания страниц: "В твое отсутствие я спускаюсь в туск подземелья ..."," Ты приходишь ко мне, чтобы рассказать о своем любовнике ...", "Когда кровать упадет ...", "выжигают файлы с матрицы сердца ...". Вот как сообщается о причинах печали в одной из стихотворений: "Юный месяц опрометчиво подсмотрел, / как ты целовалась с другим. / И омрачился из жалости. / Малый ежик горько плачет в мокрой траве, / Спрятав лицо в ладони" ("В ночном саду яблоки нежно ложатся в руку ..."). И, наконец, в самой большой из тайн не остается совсем ничего тайного:

Любовь умирает тихо и неотвратимо.

Словно осенний сад облетает за твоим окном. Листочек за

листочком. Пустячок за безделушкой.